мыло секс и сигареты читать онлайн

электронные сигареты одноразовые

Е-сиги молниеносно набирают популярность, но многие люди считают этот девайс новинкой. Поэтому не секрет, что в процессе эксплуатации могут возникать определенные трудности, которые пропадают с опытом. Одной из частых проблем — плохая тяга электронной сигареты или вообще невозможность затянуться. На это существуют соответствующие причины, которые быстро устранить новичок не сможет. Иногда проблема заключается в браковке устройства. Это сразу видно при первом же использовании электронного парогенератора. Однако проблема плохой тяги может скрываться в иных причинах:.

Мыло секс и сигареты читать онлайн москва купить сигареты из дьюти фри в

Мыло секс и сигареты читать онлайн

КУПИТЬ СИГАРЕТЫ ОПТОМ ИЗ МОСКВЫ

Попки!)) заправка одноразовой электронной сигареты masking потрясающая

Теперь коптил тряпочный шнурочек: в стене раскопа был сделан выем — Сашка догадался, — и оттуда мерцал синенько, свету было меньше, чем копоти. Там в метре или двух метрах от кулака, никак не дальше, находилась заветная хлеборезка. На столике, исполосованном ножами, пропахшем кисловатым хлебным духом, лежат бухарики: много бухариков серовато-золотистого цвета. Один краше другого. Корочку отломить — и то счастье.

Пососешь, проглотишь. А за корочкой и мякиша целый вагон, щипай — да в рот. Никогда в жизни не приходилось еще Кузьмёнышам держать целую буханку хлеба в руках! Даже прикасаться не приходилось. Но видеть видели, издалека конечно, как в толкотне магазина отоваривали его по карточкам, как взвешивали на весах. Сухопарая, без возраста, продавщица хватала карточки цветные: рабочие, служащие, иждивенские, детские, и, взглянув мельком — такой опытный глаз-ватерпас у нее — на прикрепление, на штампик на обороте, где вписан номер магазина, хоть своих небось всех прикрепленных знает поименно, ножничками делала «чик-чик» по два, по три талончика в ящичек.

А в том ящичке у нее тысяча, мильон этих талончиков с цифирьками , , граммов. На каждый талон, и два, и три — только малая часть целой буханки, от которой продавщица экономно отвалит острым ножом небольшой кусок.

Да и самой не впрок стоять рядом с хлебом-то — высохла, а не потолстела! Но целую, всю как есть не тронутую ножом буханку, как ни смотрели в четыре глаза братья, никому при них из магазина не удавалось унести. Но какой же тогда откроется рай, если бухариков будет не один, и не два, и не три! Настоящий рай! И не нужно нам никакого Кавказа! Хотя ослепшим от копоти, оглохшим от земли, от пота, от надрыва нашим братьям слышалось в каждом звуке одно: «Хлеб, хлеб…». В такие минуты братья не роют, не дураки небось.

Направляясь мимо железных дверей в сарай, лишнюю петлю сделают, чтобы знать, что пудовый тот замочек на месте: его за версту видать! Вот строили в древние времена, небось и не подозревали, что кто-то их за крепость крепким словцом приложит.

Как доберутся Кузьмёныши, как откроется их очарованным глазам вся хлеборезка в тусклом вечернем свете, считай, что ты уже в раю и есть. Бухарик — но один — они съедят на месте. Чтобы не вывернуло животы от такого богатства. А еще два бухарика заберут с собой и надежно припрячут. Это они умеют. Всего три бухарика, значит. Остальное, хоть зудится, трогать не моги.

Иначе озверелые пацаны дом разнесут. Часть для дурака повара: о том, что он дурак и в дурдоме сидел, все знают. Но жрет вполне как нормальный. Еще часть воруют хлеборезчики и те шакалы, которые около хлеборезчиков шестерят. А самую главную часть берут для директора, для его семьи и его собак. Но около директора не только собаки, не только скотина кормится, там и родственников и приживальщиков понапихано. И всем им от детдома таскают, таскают, таскают… Детдомовцы сами и таскают.

Но те, кто таскает, свои крохи от таскания имеют. Кузьмёныши точно рассчитали, что от пропажи трех бухариков шум по детдому поднимать не станут. Себя не обидят, других обделят. Только и всего. Кому надо-то, чтобы комиссии от роно поперли а их тоже корми! У них рот большой! Горы интересно посмотреть. Они небось выше нашего дома торчат? Не до гор тут, какие бы они ни были. Ему казалось, что через землю он слышит запах свежего хлеба. Сашка не помнил все наизусть, хоть стихи были короткие.

Одно название полкилометра длиной! Не говоря о самих стихах! Он уже давно не о стихах думал. В стихах он ничего не понимал, да и понимать в них особенно нечего. Если на сытый желудок читать, может, толк и будет. Вон лохматая в хоре их мучает, а если бы без обеда не оставляли, они все давно бы из хора пятки намылили. Нужны им эти песни, стихи… Поешь ли, читаешь — все одно о жратве думаешь.

Голодной куме все куры на уме! Да и сам виноват: размечтался, не слышал объяснения учительницы. Горы размером с их детдом, а между ними повсюду хлеборезки натыканы. И ни одна не заперта. И копать не надо, зашел, сам себе свешал, сам в себя поел. Вышел — а тут другая хлеборезка, и опять без замка. А люди все в черкесках, усатые, веселые такие.

Смотрят они, как Сашка наслаждается едой, улыбаются, рукой по плечу бьют. Или еще как! А смысл один: «Ешь, мол, больше, у нас хлеборезок много! Было лето. Зеленела травка на дворе. Никто не провожал Кузьмёнышей, кроме воспитательницы Анны Михайловны, которая небось тоже не об их отъезде думала, глядя куда-то поверх голов холодными голубыми глазами. Все произошло неожиданно. Намечалось из детдома отправить двоих, постарше, самых блатяг, но они тут же отвалили, как говорят, растворились в пространстве, а Кузьмёныши, наоборот, сказали, что им хочется на Кавказ.

Документы переписали. Никто не поинтересовался — отчего они вдруг решили ехать, какая такая нужда гонит наших братьев в дальний край. Лишь воспитанники из младшей группы приходили на них посмотреть. Вставали у дверей и, указывая на них пальцем, произносили: «Эти! За неделю до всех этих событий неожиданно рухнул подкоп под хлеборезку.

Провалился на самом видном месте. А с ним и рухнули надежды Кузьмёнышей на другую, лучшую жизнь. А утром выскочили из дома: директор и вся кухня в сборе, пялят глаза — что за чудо, земля осела под стеной хлеборезки! Военных саперов вызвали для консультации. Возможно ли, спрашивали, чтобы дети такое сами прорыли? Те осмотрели подкоп, от сарая до хлеборезки прошли и внутрь, там, где не обвалено, залезали.

Отряхиваясь от желтого песка, руками развели: «Невозможно, без техники, без специальной подготовки никак невозможно такое метро прорыть. Тут опытному солдату на месяц работы, если, скажем, с шанцевым инструментом да вспомогательными средствами… А дети… Да мы бы к себе таких детей взяли, если бы взаправду они такие чудеса творить умели». Оба Кузьмёныша думали, что концы-то, если начнут допытываться, приведут неминуемо к ним. Не они ли шлялись тут все время, не они ли отсутствовали, когда другие торчали в спальне у печки?

И потом, в подкопе в тот вечер оставили они свой светильник и, главное, школьную сумочку Сашки, в которой землю таскали в лес. Дохленькая сумочка, но ведь как ее найдут, так и капут братьям! Все равно удирать придется. Не лучше ли самим, да спокойненько, на неведомый Кавказ отчалить?

Тем паче — и два места освободилось. Конечно, Кузьмёнышам не было известно, что где-то в областных организациях в светлую минуту возникла эта идея о разгрузке подмосковных детдомов, коих было к весне сорок четвертого года по области сотни.

Это не считая беспризорных, которые жили где придется и как придется. А тут одним махом с освобождением зажиточных земель Кавказа от врага выходило решить все вопросы: лишние рты спровадить, с преступностью расправиться, да и вроде благое дело для ребятишек сделать.

Ребятам так и сказали: хотите, мол, нажраться — поезжайте. Там все есть. И хлеб там есть. И картошка. И даже фрукты, о существовании которых наши шакалы и не подозревают. На что Колька отвечал, что фрукт — это и есть картошка, он точно знает. А еще фрукт — это директор. Своими ушами Колька слышал, как один из саперов, уходя, произнес негромко, указывая на директора: «Тоже фрукт… От войны за детишками спасается! А Колька тут же ответил, что когда шакалов привезут в такой богатый край, где все есть, он сразу бедным станет.

Вон читал в книжке, что саранча куда меньше размером детдомовца, а когда кучей прет, после нее голое место остается. А живот у нее не как у нашего брата, она небось все подряд жрать не станет. Ей те самые непонятные фрукты подавай. А мы так и ботву, и листики, и цветочки сожрем…. В день отъезда привели их к хлеборезке, не дальше порога конечно. Выдали по пайке хлеба. Но наперед не дали. Жирные будете, мол, к хлебу едете, да хлеба им давать! Братья выходили из дверей и на яму под стеной, ту, что осталась от обвала, старались не смотреть.

Делая вид, что не знают ничего, мысленно простились они и с сумочкой, и со светильником, и со всем своим родным подкопом, в котором столько было ими прожито при коптилке длинных вечеров среди зимы. Директор сидел на ступеньках своего дома. Был он в галифе, но без майки и босиком. Собак, на счастье, рядом не было. Не поднимаясь, он поглядел на братьев и на воспитательницу и только сейчас, наверное, вспомнил, по какому они тут случаю. Хоть директор не рукоприкладствовал, его боялись.

Кричал он громко. Ухватит кого-нибудь из воспитанников за ворот и во весь голос: «Без завтрака, без обеда, без ужина!.. Сашке он велел скинуть телогрейку. Эту телогрейку он отдал Кольке, а пиджачок его брату. Под вагон не лазьте, а то раздавит… А? Может, директору, который без понятия, они и показались бы одинаковыми! Ан нет! У нетерпеливого Сашки край корочки был отгрызен, а запасливый Колька только лизнул, есть он еще не начинал.

Хорошо, хоть штанами ни с кем из чужих не поменял. В манжетине Колькиных штанов лежала в полосочку свернутая тридцатка. Анна Михайловна, как ей было велено, довезла братьев на электричке до Казанского вокзала и сдала с рук на руки вместе с бумагами какому-то начальнику, лысоватому и в помятом костюме. Он мельком оглядел братьев, отметил в списке, положил этот список в портфель, который не выпускал из рук, и пробормотал насчет одежды: мол, в Томилине могли бы, как предписано, выдать одежду и получше.

А Кузьмёныши только сейчас сообразили, отчего томилинский директор обменял так странно их ватником да курткой, — наверное, он прикрывал свою совесть от упреков. Если она была…. К нему подбегали какие-то люди с мешками, с вещами, жаловались, что не могут уехать на родину, просили помочь, пристроить хоть как-нибудь….

Это ведь непонятно что происходит! У меня полтыщи беспризорных, я не знаю, куда их посадить! Вновь прибывающим кричали, свистели, улюлюкали, особенно когда узнавали кого-то из знакомых по рынкам, по станциям, где вместе ошивались, по кутузкам, где отсиживали…. Братья заняли полки, самые верхние, третьи, и немедля бросились к окну, всовывая свои головы между чужими.

Увидели, что подводят люберецких, с которыми не только встречались, но и враждовали, и даже дрались, и вслед за остальными загикали, засвиристели кто во что горазд. Так встречали потом люблинских, можайских эти головорезы! Последние были как бы привилегированными, их и кормили лучше, и одеты они были не в такое тряпье, как областные.

Поезд, как ковчег, собирал из детдомов каждой твари по паре, и жить им теперь предстояло, как после великого потопа, на одной кавказской земле. А ведь было, когда загорские подкараулили дмитровских, которые к монастырю пришли попрошайничать, и свирепо их избили.

Изметелили так, что те долго не показывались, зализывали раны. А потом изловили кого-то из загорских, заехавших в Дмитров к родне, и месяц продержали в холодной брошенной церкви, сыром склепе. Те не остались в долгу — выловили дмитровского в электричке и к кресту на кладбище на ночь привязали: орал как резаный! Но кто ночью придет на кладбище, да на такой крик!.. Наоборот, прохожие бежали подальше. Бывали шутки и похлеще между колониями и детдомами разных подмосковных городков, и стычки ножевые, и засады, и осады самих детдомов….

А теперь вот всех, всех совместно жизнь-злодейка свела. Будто несовместимые химические реактивы в одной колбе — поезде. Такая бурная реакция произошла, что казалось — эшелон раньше срока разлетится вдребезги! Смешивалось не сразу, а полегоньку, так бы ни одно железо не выдержало. Потасовки кой-где произошли, и кто-то, правда, дорогой, сбежал в другой вагон, а то и на другой поезд… Не без этого.

К ночи состав стал затихать. Его набили доверху, как коробочку. Каждому из прибывших надо было не только чужих освистать, но и о себе подумать: найти полку, оттереть, отпихнуть соседа, воткнуться так, чтобы можно было сидеть, а лучше того — лежать. Внизу, под их полками, тоже шла обычная свара.

Кто-то кого-то не пускал, отталкивал, спихивал, изгонял… Поднимался крик, вмешивались взрослые. Разместили на одну нижнюю полку по двое, валетом, заполнили на ночь и место на полу, в коридоре и между полок. Кузьмёныши, заняв третьи полки, не прогадали.

Сюда никто не лез — высоко. И лезть высоко, и падать, если залезешь. А если кто совался к братьям снизу, посмотреть, их ногами в любопытные рожи отбрыкивали. Нечего, мол, зыркать туда, куда не просят! Ничего вы тут своего не оставляли! Возлежали, как бояре, каждый отдельно на третьей полке и с высоты своего положения, будто в кино, наблюдали, что происходит внизу. Разговорчики, смешки, анекдотики… Кто-то песенку запел: «На Кавказских на горах жил задрипанный монах, он там золото искал, никого не подпускал, вот он золото нашел, продавать его пошел…».

А тут, помедлив, дернул вагон еще раз, посильней, клацнул, железом заскрежетал — и правда поехал! Это стало ясно по легкому поскрипыванию, по редким пока толчкам да перестукам. Никто не бросился к окну наблюдать, как она, столица мира, начнет уплывать редкими огнями, демаскированная уже, в прошлое, назад, в темноту.

Да плевать всем было! И нашим героям было наплевать на Москву, которая, это знали по собственной шкуре, слезам не верит! Внизу лишь пискнули, как бы понимая, что на прощание положено ту, которой не поверят, слезу пустить. А чего жалеть?.. Они и сами не понимают: жалко, и все тут.

Вдруг не вернемся! Куда же мы не вернемся? В Москву, что ли? Хорошо будет, так, ясно, не вернемся, на хрена она нам, белокаменная, сдалась! Дома каменные — люди железные…. Да пропади пропадом, задарма этот неуютный, немытый, проклятый, выхолощенный войной край! Где все живут одним военным днем: купить да продать… А те, что стоят у станков да куют в выстудившихся цехах победу над врагом, они-то не только беспризорных не видят, а своих родных детишек запустили до уровня одичания: по двенадцать часов длится смена, так что спят тут же, в цехах….

Что же касается Кузьмёнышей, то нет у них на всем белом свете ни одной, ни единой кровинки близкой… Ни здесь и нигде вообще! Обветшали, обзаплатились, ободрались, обовшивели в Подмосковье, теперь сами будто от себя с радостью бежим. Летим в неизвестность, как семена по пустыне. Где-то, где-нибудь, в щелочке, трещинке, ямке случайной застрянем… А прольется ласка да внимание живой водой — прорастем. Чахлой веточкой прорастем, былинкой, крошечной бесцветной ниточкой картофельной, да ведь и спросу-то нет.

Может и не прорасти, а навсегда кануть в неизвестность. И тоже никто не спросит. Это не только о Кузьмёнышах — о каждом из тех, кто ехал в сорок четвертом году через войну, через разрушенную, еще не успевшую ожить после фашистов землю на нашем бесшабашно, безумно веселом поезде! Некоторых я помнил по странной исключительности детской памяти не только в лицо, но и по фамилии и имени, и попытался через десяток лет отыскать.

Открыточки, такие желтенькие, с запросом на адресные столы сотню, не меньше, разослал — и ни одна не принесла адреса. Ни одного письмеца ни от одного нашего…. И вот уж печатаюсь двадцать пять лет, и фамилии те, не скрывая, намеренно выношу в своих рассказах, в повестях, очерках, и снова — ни словечка в ответ. Эта повесть, наверное, последний мой крик в пустоту: откликнитесь же! Нас же полтыщи в том составе было! Ну хоть еще кто-то, хоть один, может, услышит, из выживших, потому что многие потом, это и на моих глазах частью было, начали пропадать, гибнуть на той, на новой земле, куда нас привезли….

Сверху стало видно, а еще более слышно, как самые запасливые полезли в карманы, в торбочки, в мешочки, загашники и извлекли оттуда съестное. У кого морковинка, свеклочка, огурчик соленый, голова воблятья или картофелинка в печеном виде.

У одного — даже каша, крутой комочек, завернутый в тряпицу… А еще — роскошь — серенький тошнотик. Из мороженых очистков их делали да отбросов. И вдруг… Кишки от этого «вдруг» защипало! Запах ошалелый пошел, по полкам, по вагону, по поезду… И по тем самым кишкам — будто ножовкой! Колбасное мясо открыли в продолговато-овальной американской баночке с золотым отсветом! Несправедливо про всех, конечно.

Да ведь со стороны, из-за лесов казалось, что тут, в столице, у товарища Сталина под боком, который с Мамлакат на коленях в книжке нарисован, жратвы-то от барского стола поболе остается! Не успели пузатые, похожие на ихнего директора, все разокрасть! Иначе откуда бы, подскажите, шепните на ушко, баночка-то колбасная, золотистое солнышко, посверкивающее внизу?

О такой колбасе наши Кузьмёныши только по рассказам и знали! Да вот еще по запаху: дважды в жизни Сашка унюхивал этот незабвенный, ни с чем не спутываемый, секущий финкой под ребро запах и по ощущению пересказывал Кольке…. Как в байке про куриную лапку… Мол, вкусна куриная-то лапка, а ты ее едал, да нет, не едал, а только видал, как наш барин едал.

Теперь оба, как в темный колодец, где поблескивало звездочкой, смотрели вниз. Да не одни братья — все небось смотрели! И слушали, и принюхивались, когда еще доведется в жизни такое почувствовать! И понюхать! А потом, как по команде, оба брата отвернулись и поглядели друг на друга. Оба знали, кто из них о чем думает. Сашка подумал: рот бы себе чем заткнуть, чтобы не закричать, не зареветь от голода на весь вагон! Не про банку, хрен с ней, с этой недосягаемой мечтой-банкой!

А про директора-суку из Томилина, которому велели, письменно, это уже по чужим разговорам стало ясно, дать им хлебный и прочий паек на пять суток! О чем он, падла, сидя тогда на ступеньках и почесывая прыщавые подмышки, думал, где его плюгавенькая совесть была: ведь знал, знал же он, что посылает двух детей в голодную многосуточную дорогу! И не шевельнулась та совесть, не дрогнула в задубевшей душонке ни одна струнка!

Примите же это, невысказанное, от моих Кузьмёнышей и от меня лично, запоздалое, из далеких восьмидесятых годов, непрощение вам, жирные крысы тыловые, которыми был наводнен наш дом-корабль с детишками, подобранными в океане войны…. Владимир Николаевич Башмаков — так звали одного из них. Он был директором Таловского интерната, и владел нашими судьбами, и морил нас голодом….

Ну, где ты, наполеончик, с коротенькими ручками и властным характером, обожавший накрутить очередному воспитаннику несколько смертельных суток. И душа сжималась от ноющего предчувствия, слыша приговор: сколько раз обернет он этот список голодным поясом вокруг тебя! Оба Кузьмёныша вынули по кусочку выданного им хлеба. Крошечные сейчас уж совсем, от которых еще дорогой отщипывали — и дощипались: словно мышиная говяшечка на ладони.

А сам подумал: если Сашка два кусочка съест, то ему сытнее будет. А на ночь так больше и не надо есть, а то вся сытость во сне пройдет как бы без пользы. Сунул Колька свой кусочек Сашке, а сам отвернулся. Запах колбасы сживал со свету, разворачивал разрывной пулей все нутро. Хоть бы не скребли, гады, ложкой-то по жести, от этого звука судорога начиналась в животе, будто это тебя, тебя — как банку — ложкой выскребают. Взвыть захотелось Кольке!

Грызть деревянную полку, на которой лежал! Уткнулся он лицом в сухие доски, голову зажал, чувствовал: что еще немного — и плохо ему будет. Закричит, заревет зверем на весь вагон, так его скрутило от чужого праздника. Да и Сашке, видать, не легче. Он кусочек Кольке назад вернул. Глядя загнанно в потолок, произнес ненавидящим шепотом:.

Москвичам, что попались в попутчики, отвалили пай на несколько суток. Да, видать, еще и родня подбросила съестного. А у Кузьмёнышей лучшая родня — это рыночные тетки, которые свой товар плохо сторожат. Там, в глубине, в неведомых потемках, рождались у Сашки самые замечательные идеи. Как отрубил.

И было обоим понятно: они сделают все, что придумал Сашка. Разговором сыт не будешь, если хлеба не добудешь! Братья, как по команде, проснулись, уставились в окно. Слышали Кузьмёныши — на пути такой город будет. Но не город их интересовал — рынок у вокзала. Оба покатились с полок на головы пацанвы, что толкалась внизу и глазела в окно. Братья протиснулись в тамбур и наткнулись на усатого коротконогого проводника в грязно-синей военной форме железнодорожника.

За голенищем сапога два флажка торчат. Уже волочет что-то в мешке, усы от напряжения вспотели, глаза выкатились. Проводник оттеснил их грудью в конец тамбура, бросил мешок с глухим стуком. Повернулся, расправляя плечи. С надеждой спросил, не зря же мужик мешок приволок. С картошкой мешок, по виду определил. Надо этот мешок не упускать из виду. Рынок-то за вокзалом, — пробормотал проводник и рукой махнул в сторону выхода.

Поезд стоять долго не будет! Как один гудок даст, дак и чеши… А второй — уже тово… поедем. Оба подумали: хорошо, что не будет поезд долго стоять. Им и не надо, чтобы он долго стоял. Чем быстрей пойдет, тем лучше. Для них лучше. А уж они все наперед продумали и про себя, и про свой поезд.

За длинной стеной, кончавшейся полуразрушенным зданием вокзала — небось бои тут жестокие шли, — открывалась площадь, полная народу. Перескакивая через битый кирпич, через траншеи с водой, братья, подобно десяткам других пацанов, вскачь кинулись к рынку.

При входе, как всегда, семечки в мешках да веники вязаные. А дальше вглубь овощи пошли: картошка, свекла, репа, огурцы… Овощей-то, пожалуй, побольше, чем в Подмосковье, и молока побольше, его прямо в стаканах с румяной пеночкой выставили. Варенцом прозывают. Кричат протяжно: «Ва-ре-нец! Кому-у ва-ре-нец! А кричит потому, что у Кольки из кармана красная тридцатка выглядывает.

А там за тридцаткой и еще какие-то бумажки синеют… Без тридцатки тетка бы и не заметила их, да и уж точно — милком не назвала. Мало ли шантрапы ходит! В том-то и была Сашкина затея, чтобы на весь рынок торчала из кармана драгоценная тридцатка, а рядом напихали обрезков из пачки папирос «Беломорканал»… Поди разгляди с ходу-то, пачка и пачка, и видно по тридцатке, что деньги торчат. Конечно, братья рисковали.

Натуральную-то тридцатку напоказ выставлять опасно, свой брат жулик мог бы легко поживиться! Но и это было учтено. Колька барином идет, тридцатку демонстрирует, а Сашка сзади караулит, глаз с нее не спускает, оттирает, если кто прицеливаться да приближаться станет. Эта картина братьям не внове, сами попадались и тоже орали как резаные, смотришь — кто-нибудь да вступится. А молчком терпеть — так и голову оторвут за личную за собственность и не пожалеют. Может, кто из своих, из эшелона, орал, но братья скорей в другую сторону свернули.

Слишком тут бдительные сидят! На плоском дощатом прилавке, не в центре его, откуда не выскочишь, а с краю, на тряпочке выставлен ржаной, домашней выпечки хлеб, аккуратно порезанный на равные округлые ломти. А рядом и вовсе чудное, белое, длинное, — Колька увидел, будто споткнулся на ходу. Уставился завороженно. Прошептал, а у самого в горле как кусок глины завяз — ни проглотить, ни выплюнуть. А все этот чертов батон, который перед глазами у них маячил.

Видел Сашка в одном довоенном кино: будто прямо на улице булочная стоит, а кто-то заходит и покупает вот такое белое… И говорит: «Батон, мол, купил! Да без карточек! Да прям целиком! Огляделись братья, лишь бы не опередили их. Не набросились бы покупатели на это расчудесное добро.

Но нет. Никто не хватает, денежки не сует… Раз-другой приценятся да отвалят. Видать, дорог хлебушек-то, лежит нетронутый, ждет богатых хозяев, сияет на весь белый свет золотой корочкой, что по гребешку неровным шовчиком идет. А запах от него! За сто метров услышали бы братья этот запах, может, оттого и вышли сюда, что голодный желудок, как пчелку на сладкое, на хлебный дух их привел?

Помолились братья про себя. Так попросили: «Господи! Не отдай никому, побереги, пока наш срок не подойдет! Отведи в сторону, Господи, тех, у кого мошна большая, кто мог бы до нас это белое чудо-юдо схавать… Ты же видишь, Господи, что нам дальше нужно ехать, а если мы сейчас упустим… Да и жрать охота, Господи! Ты хлебами тысячи накормил старухи сказывали , так чуть-чуть для двоих добавь!

Теперь братья поделили работу свою так: один лицом к поезду оборотился, другой — к батону и хлебу, а там еще рядом мед в сотах кусками лежит…. Вот они где нужны, четыре глаза-то! И все Сашкина шалая голова на голодное брюхо придумала! Спиной к спине, и тридцатку не свистнут, и все вокруг видно, а сигнал дать — лишь локотком двинуть. Теперь вперед! Только вперед! К батону — чуду-юду, к ржаным округлым ломтям, к меду в кусках, возле которого роятся нахальные осы… Но прежде к золотому родимому хлебушку!

Скорей, Колька! А Колька чуть выше, поприметнее бумажки с тридцаткой высунул — и прямиком к прилавку. Знает: минута или две у них в запасе, не более. Придвинулся к прилавку, покрутился так, чтобы денежки его стали заметны, спросил:. Так, ерундовина всякая. Молодая деваха, голубые стеклянные глаза навыкате, как пуговицы, в небо уставились. В ширину больше, чем в высоту, выросла. Сашка бы сейчас нашелся что сказать: «Ширше прилавка свово».

Ишь расперло, на каких таких харчах, как не на рыночных, ее откормили до такого свинства? Все это пронеслось в Колькиной голове, как легкий сквознячок, в то время как он нехотя, с недовольной миной хлеб оглядывал. Колька вроде уж уходить хотел, но задержался, взял батон в руку, и от пружинистой корочки, от дурманящего запаха вдруг подступила к горлу тошнота.

Не любит, сразу видно, когда суют ему всякую всячину из отрубей. А Колька и правда глаза закрыл, вот-вот его вывернет наизнанку. Как начнет он блевать вот тут, на глазах у этой сдобной девки, так кранты всем их планам. Вот ведь загвоздка! Все продумали, каждое движение загодя предусмотрели, а тошноту от голода, спазмы в кишках забыли, не учли. Мотнул Колька головой, вдохнул побольше воздуха и еще вдохнул.

А напоказ — ручкой ко рту, будто зевок сделал. Натурально даже вышло, позевывает малый, скучно ему тут стоять, смотреть на какой-то чахлый батон, который якобы не из отрубей. Но не настолько далеко отодвигал, чтобы не забрать снова. Уже шаг в сторону сделал, на деваху, на ее батон он не глядит. Взял батон, стал засовывать в тот же карман с деньгами.

А чтобы не дать пухлой купчихе опомниться, сразу на хлеб пальцем:. И мед — тридцатка! Хоть обдираешь ты меня как липку! И, не дав девахе прийти в себя, тут же еще два куска меда сует за пазуху. А мужичишка при ней, дремавший до сих пор, вздрогнул от крика жены, озирается. На его глазах продукт национализируют, а ему бы только ворон считать. Вот он — второй критический момент! Когда все взято и надо красиво смыться.

Как сказали бы в сводке Информбюро: окружение вражеской группировки под Сталинградом завершено. Пора наносить последний удар. Для этого и стоит Сашка в засаде. Как отряд Дмитрия Боброка на Куликовом поле против Мамая. В школе проходили. Мамай, ясное дело, — толстозадая пшеничная деваха…. В это время и приказал волынский воевода Дмитрий Боброк выступить засадному полку и нанести по фашистам решающий танковый удар. Колька головой вертанул, и деваха невольно вслед за ним посмотрела: поезд, их поезд, медленно трогался в путь.

Схватил Сашка батон, а там еще и хлеб мешает. Начал Колька под хлебом искать, дернул руку, мол, руку-то отпусти, как же я достану? Так это все выглядело: впереди Сашка с батоном, потом Колька, а по его пятам пшеничная деваха и ее муж.

Не до смеху ему было, хоть дева ширше своего роста, а шпарит так, что не отстает, и страшно ему. Догонят — убьют. Эти уж точно не пожалеют. Тут и другие торговцы подхватили, для них гон воришки — развлечение. А бить — так и вовсе душу отвести…. Из всех пятнадцати вагонов, из ста окошек пятьсот насмешливых рож, пятьсот ядовитых глоток. Крик, хохот, рев, визг, подначки. Кто во что горазд:. Кто-то модную песенку заорал, ее подхватили: «Поезд едет из Тамбова прямо на Москву, я ляжу на верхней полке и как будто сплю… Пари-ра-ра!

Держи вора! Из окон посыпались огрызки, бутылки, банки, они-то и притормозили вражеское продвижение фашистско-мамаевых орд. Как всегда в истории, исход сражения в конечном счете решал народ. Сашка первым подбежал к своему вагону, ухватился за поручень, оглянулся. Колька поскользнулся, выронил кусок хлеба, который держал в руке. Нагнулся подобрать, второй уронил. А деваха, грозя в окна кулаком, уже топочет рядом с Колькой. Вот-вот ухватит. А сзади мужичишко. А какой-то парень из добровольцев потеху себе устроил.

А там еще, еще бегут…. Колька растерялся, но уже дыхание над собой услышал! Не дыхание, а шипение будто, скрежет и лязг: не меньше как танк на него наезжает! Чуть не на четвереньках, на руках и ногах запрыгал, за лесенку руками схватился, а уж деваха его за ноги тянет. Сашка и проводник вцепились в Колькины подмышки, рвут к себе, а деваха к себе, растягивают, как гармошку. Орет, голосит, визг поросячий!

И парень рядом…. Батон кормил Кузьмёнышей долго. Нутро они выгрызли до крошки, до пылинки вылизали и съели. А вот форма…. Жесткая корка стала им сосудом, ее берегли. Волшебным сосудом, если посудить. От нее, по Сашкиной идее, пользу можно было взять двойную, тройную, пятерную!

На станциях, на крошечных полустанках со своим пустотелым батоном и неизменной тридцаткой, которая торчала у Кольки из кармана, они подскакивали к рыночным теткам и просили налить в батон сметанки, или ряженки, или варенца. Потом между братьями разыгрывалась маленькая шумная сценка: один из них начинал кричать, что дорого, а поезд отходит…. Корочка постепенно истончилась, подмокла, и на какой-то несчитанный день после Воронежа кормящий сосуд распался на мелкие кусочки. Их, не без сожаления, тут же съели.

Кончился и мед. Во время Колькиного бега он растекся за пазухой, пропитав рубаху и Колькин живот. С рубахой, с той было просто: ее обсосали, обжевали в несколько приемов, вылизали до дыр. А вот свой живот Колька трогать не дал. Ходил по вагону, а вокруг него вились осы.

На первых порах нижняя пацанва так их и различала: Колька — это тот, который сладкий, а Сашка — по контрасту, значит, горький. Клички бы сохранились, но сами Кузьмёныши, любившие морочить окружающих и выдавать себя друг за друга, быстро всех запутали, особенно когда медовый запах пропал. Это выработанный годами способ самозащиты.

Снизу кричали:. Они и местами менялись, и одежду друг друга надевали. Смысла в этом и видимой пользы не было будто бы никакой. Окружающим без разницы, кто из них что носит и кто где спит. Но братья-то знали, очень даже знали, что это пока все равно. А случись неприятность, криминальная история, так важно сбить с толку окружающих, тем самым запутать след…. А скоро другие запахи стали реять по вагону, подавив все остальные: и меда, и пота, и мочи.

Поезд въехал в так называемую по-школьному «зону черноземья». Удивить видавшего виды беспризорника нелегко. Но вдруг открылось, что было для глаз непривычно: земля тут и в самом деле черная. Без деревьев почти, без лесов и березок там разных, лежит бугром до горизонта, а цвет ну такой черный, как черны ноги у каждого уважающего себя шакала из детдома. Еще удивляло: без присмотра, без сторожей растет на этой черной земле всякий фрукт и овощ.

Какой — издали на ходу не разберешь. Вот если бы чуточку потише, если бы притормозило где!.. И уж молились в вагонах: миленький, ну встань на секундочку… На чуточку, нам бы по морковинке, по свеколке только… Притормози, призадержись, ну чего тебе, родненький паровозик, стоит!

Будет нашей ораве тут кормежка. На два часа запри пар да подай кипятку, чаи гонять будем! Весь состав, тыща гавриков, кроме разве самых малых, да самых несмелых, да еще больных, высыпали из вагонов посмотреть, отчего встали. Но некоторые без промедления ринулись в поле, в придорожные огороды — к зеленеющим невдалеке грядкам — и стали рвать. И вдруг, что-то сообразив, все бросились вперед. Будто дикая орда понеслась к зеленым посевам и разом собой их накрыла. Машинист лишь хмыкнул, глядя в окошко на этот разор: в зеленях, как жучки в траве, мельтешила, суетилась, перебегая с места на место, ребятня.

Он долил в жестяную огромную кружку кипятку и, подняв дрожащими руками и пригубив осторожненько, добавил:. На поле же творилось невообразимое. Каждый шарапал как мог. Тащил все, что попадалось под руку. Обрывали молодую еще, в молочных зернышках, никогда не виданную кукурузу. Зубами от плетей отгрызали крошечные тыковки, их жевали, не сходя с места, будто яблоки, вместе с кожурой. Остальные с плетями выдергивали и тащили к поезду. Огурцы, морковь, молодую свеклу совали за пазуху и в рот, отплевывая черную, на вкус пресноватую землю.

Крутили головы незрелым подсолнухам в желтом цвете, а если не хватало на это сил, выдергивали с корнем и так, будто дрова в охапке, волокли к вагонам. Порой попадались овощи такие несуразные! Колька нахватал под рубаху огромных огурцов, а потом выяснилось, что они и не огурцы вовсе, а кабачки, и жрать их была одна мука. Но сожрали, не пропадать же добру! Братья несли свою добычу и ни о чем не помышляли, только бы запихать все на верхнюю полку да успеть сбегать и принести еще.

Надо сказать, работали они руками и зубами одинаково. Оба успевали на ходу откусывать от шляпки подсолнуха сладковатые сочные семечки, пережевывать их и выплевывать в траву. Сашка даже рот открыл от удивления, и оттуда вывалилась белая непрожеванная каша из недоспелых семечек. Да и Колька опупело, сам не свой, уставился на нее. Такая это была неожиданная женщина. Молода, наверное, молода, темноволоса, густые небрежные волосы небрежно откинуты назад.

Глаза у женщины были черные, посверкивающие изнутри, непонятно какой глубины и обволакивающей теплой ласки; и губы — это были крупные, живые губы, они жили как бы сами по себе и ничем не были замазаны, что нравилось братьям больше всего. Голову свою она держала высоко, как держат только богини и царицы. Но этого они друг другу не сказали. Это было единственное, что оказалось у них не просто общим, как все остальное, но и отдельным, принадлежащим каждому из них.

Сашке нравились волосы, нравился ее голос, особенно когда она смеялась. Кольке же больше нравились губы женщины, вся ее колдовская внешность, как у какой-то Шахерезады, которую он видел в книжке восточных сказок. Но это не сразу. Все это было осознано ими потом. Сейчас же братья застыли перед ней, будто увидели около вагона не человека, а спустившегося с неба ангела. С раздутыми пазухами, торчащими на полметра, с руками, занятыми подсолнухами, со ртами, забитыми молодыми, незрелыми семечками, которые они так и не успели дожевать, они увязли перед ней, и вдруг оказалось, что они не знают, как им дальше жить.

Женщина посмотрела на них и громко рассмеялась. Голос у нее оказался низкий, бархатный, от него пошел по коже озноб. Такие одинаковые? Два сапога пара! И так как братья оробело молчали и только изо рта у Сашки продолжали сыпаться белые недожеванные семечки, женщина, обращаясь к ним, как давним, как добрым своим знакомым, добавила:. Только теперь Сашка догадался закрыть рот, а Колька, откашлявшись и выплюнув под ноги остатки семечек, сиплым от волнения голосом сказал, что они — Кузьмёныши.

А вместе мы Кузьмины, Кузьмёныши, значит. Женщина покачала головой, будто удивляясь сказанному, волосы ее темные заволновались и частью упали на висок и на плечо. Ху из ху? Братья не поняли «копирку», но сознались потом друг другу, что с ними впервые в жизни разговаривали по-инострански. Сашку даже пот прошиб, а Колька пустил струйку в штаны. Но женщина не заметила. Она наклонилась к братьям близко-близко, от нее невозможно стало дышать, и стало слышно, как густо пахнет чем-то темным, душистым, никогда раньше не веданным.

И волосы ее, волнующие, вдруг склонились к ним. Снизив голос, она сказала, как говорят только своим:. Мы с вами встретимся, я ведь буду у вас воспитательницей! Да, да! И вы мне всегда будете говорить, кто у вас кто, и не будете меня морочить, ведь правда? Вы ведь морочите других? С вашей похожестью кого хочешь можно заморочить… А? Ну, скажем, на следующей станции… Да? Вот и договорились. А Кузьмёныши залезли в вагон, выгрузили на верхней полке свое богатство, но почему-то уже не радовались ему.

Когда же это случилось, после многих томительных минут, женщины со странным именем «Регинапетровна» у вагона не оказалось. Не было ее и на других станциях. Так что братьям могло показаться, что ее не было вовсе. А на другой день на поезд напал понос. Дристали все, весь эшелон, потому что грязные овощи не могли в таком количестве перевариться в истощенных детских желудках. Все было загажено, стульчак, и пол вокруг стульчака, и кран с водой, и раковина под краном, и полочка для мыла, и даже стены были забрызганы чуть не до потолка.

Уже добрались до тамбура, до межвагонного перехода, а кто-то ухитрился наложить в вагонную печку. На частых теперь остановках ребятня бежала не в поле за добычей, а под насыпь, чтобы облегчиться. Но уже и сил отбегать не было, садились тут же, у вагона или под вагоном. У некоторых, послабей, хватало только сил забраться под вагон, обратно их выволакивали. Машинист, весь в саже, в черной засаленной робе, маленький, сморщенный, теперь, прежде чем отправляться, сам пробегал весь состав и, наклоняясь, умолял:.

Да как же я поеду, если вы у меня на колесе сидите-то! Грех-то какой, не дай бог, кого подавлю! Я же фронт обслуживал, на Сталинград по рельсам, положенным на землю, составы с войском возил… По ночам возил! И ни одной аварии, считай! А тут…. Появлялся суетливый Петр Анисимович, он перебегал от вагона к вагону и, прижимая портфель к груди, наклонялся, просил:. Ребятня не отвечала, не двигалась. Только голые выстроенные в ряд зады издавали в ответ на слова директора громкие звуки.

На ближайшей станции, а станция называлась Кубань, встали на трое суток. Временный мост через горную реку, наведенный еще саперами во время наступления, снесло разбушевавшейся стихией, а новый мост еще не пустили. Состав отвели на запасные пути.

Сашка, из них двоих более нетерпеливый, нажирался вдвойне, напихивая в себя овощей, семечек, зеленых арбузов, баклажан и прочего. Он первый и слег с животом. Каждый час бегал вслед за остальными в тамбур. Он даже изловчился на вагонном переходе у лязгающих железок пристроиться так, что у него все выливалось фонтанчиком через дырку.

Потом и выливаться стало нечему. Зеленое прошло, и желтое прошло, и черное даже. Появилась слизь, а в ней сгустки крови. Кроме поистине уникальных рекламных материалов прошлого здесь вы найдете много ценных идей и оригинальных решений, которые могут оказаться незаменимым подспорьем при разработке рекламных кампаний.

Реклама не стоит на месте. Она постоянно меняется, точно так же, как меняется культура. В новом тысячелетии некоторые наблюдатели даже предрекают, что новейшие технологии кардинально изменят не только нашу жизнь, но и сам процесс рекламирования. Для того чтобы попытаться понять будущее развитие рекламы, важно осмыслить, как реклама в Америке стала такой, какой мы знаем ее сейчас.

Современная реклама была бы невозможна без печатных машин, промышленной революции, урбанизации и остальных веками развивавшихся инструментов социальной организации и массовой коммуникации. Немногим более сотни лет назад эти, силы, в конце концов, привели к возникновению рекламных агентств, еще больше стимулировавших развитие рекламы. Реклама, кроме того, обеспечивает людям возможность узнавать о новых товарах и в процессе такого обучения формирует массовое поведение и желания - эту движущую силу потребительской экономики.

Реклама учит женщину, как ей стать привлекательной и вести дом. Она демонстрирует удовольствие от обладания велосипедом, фотоаппаратом, мотоциклом; наслаждение вкусом пива и апельсинового сока, удовольствие от сигареты. Но самый важный вклад рекламы заключается в том, что она представляет нескончаемый поток новых изобретений - зубной щетки, электрической лампочки, пылесоса, холодильника, стиральной машины, автомобиля, компьютера, которые становятся неотъемлемой частью обыденной жизни человека.

Самые крупные рекламодатели - это национальные производители автомобилей, продуктов питания, безалкогольных напитков, пива и табачных изделий. Рекламные затраты проходят через примерно шесть тысяч рекламных агентств Америки, которые в основном создают рекламные объявления и приобретают время и площади в средствах рекламы.

Наряду с телевидением, спортом, кино и музыкой реклама стала одним из символов американской массовой культуры. Названия торговых марок продуктов настолько прочно вошли в нашу жизнь, что стали синонимами целых категорий продуктов. Тем не менее, мало кто из исследователей и профессионалов торговли может назвать основные направления и ключевые фигуры в истории американской рекламы.

Она может стать основой самостоятельного курса по истории рекламы или использоваться в дополнение к обзорному курсу. Эта книга также станет подспорьем для любого специалиста по рекламе. Глава 1, в которой представлена краткая история рекламы, закладывает фундамент для более детального изучения развития рекламы в последние сто с небольшим лет.

В Главах 2 и 3 рассказывается о том, как промышленная революция открывала производителям возможности изготовления огромного разнообразия продуктов и их распространения и рекламирования через всевозможные средства рекламы, включая газеты, журналы и прямую почтовую рассылку. Промышленная революция породила и новое поколение потребителей, которые в отличие от прежних времен многие вещи стали покупать в магазинах. В Главах говорится о совершенствовании методов рекламы продажи с целью стимулирования массового потребления.

Главы повествуют о рекламе наших дней. Во второй половине XX века на рынок как из рога изобилия хлынули новые продукты и, соответственно, выросло количество рекламных объявлений. В завершение прослеживается, как возникновение новых технологий и развитие международной торговли сигнализировали о конце одной и начале другой эпохи в истории американской рекламы. Так или иначе, давайте теперь взглянем, с чего начиналась реклама в Америке. Кроме того, это увлекательное и полезное чтение, которое, несомненно, будет иметь успех у всех интересующихся данной темой.

Основными цветами являются сине-красные, они же выступают стандартными для казино, выступающих под брендом Вулкан. Непосредственно на основной страничке посетители смогут ознакомиться с ассортиментом представленных игр. Доступными являются баннеры, рекламирующие бонусы, данные о джекпотах, акциях , турнирах и прочих важных моментах. Предлагает своим клиентам Вулкан онлайн бесплатно развлечения на любой вкус: классические и самые новые.

Портал содержит игры от самых популярных разработчиков контента, таких как: Гаминатор, Микрогейминг, Новоматик, Бестсофт и других. Если случились блокировки основного источника, перейти на нужный сайт можно с помощью специального плагина. Еще к услугам геймеров представлено зеркало, которое также помогает обходить все ограничения. Процесс регистрации занимает немного времени, все, что нужно от игрока — это предоставить о себе правдивую информацию, заполнив небольшую анкету и прописав все основные данные.

Жителям некоторых стран портал может отказать в предоставлении услуг, кроме того, принимать участие в игровом процессе не могут пользователи, которым еще нет 18 лет, а также сотрудники и партнеры клуба. Любая информация представлена на русском языке. Политика клуба позволяет играть в казино Вулкан онлайн бесплатно без регистрации, причем нет разницы, какой именно слот выберет клиент.

Здесь представлены различные направления азартного контента, все они разделены по жанрам и прочим критериям, например:. Других параметров отбора не предусмотрено. Клиент вправе выбрать для себя любой и играть в казино Вулкан онлайн бесплатно, не зависимо от того, классический это аппарат или новинка.

Как раз новинки много геймеров испытывают именно в демонстрационном режиме, чтобы лучше их понять, ознакомиться с игровым процессом, разработать свою стратегию. Только потом они приступают к геймингу на деньги. Казино предоставляет бездепозитный бонус, который насчитывается в соответствии с бонусными кодами. Геймеры имеют право участвовать в прочих акциях.

Они получают бонусные кредиты, а еще — свободные вращения. Доступны турниры без вступительных взносов, игровые автоматы Вулкан онлайн бесплатно, а также другие услуги. Бонусная программа клуба Вулкан предусматривает различные акции, наиболее популярными из которых являются:.

Со всем перечнем акций можно ознакомиться на официальной странице портала, при этом не забывайте внимательно знакомиться со всеми правилами клуба, включая правила начисления и отыгрыша бонусов. В формате гонок здесь проводят различные турниры. Они также позволяют выиграть настоящие деньги, победителями становятся те участники, которые набрали больше всего баллов. Зарабатывают их в ходе игрового процесса. Ознакомиться с правилами их проведения можно непосредственно на официальной странице казино.

Благодаря розыгрышам лотерей можно заработать дополнительные поощрения. За депозит геймер получает билет, который участвует в розыгрыше приличных сумм в рублях при желании можно конвертировать в другую валюту. С помощью мобильной версии ресурса автоматы можно запускать когда угодно, главное правило — наличие доступа к интернету.

Эта версия имеет более простой интерфейс, да и сами системные требования ниже. Такая же версия дает возможность в казино Вулкан онлайн бесплатно играть различными автоматами. Игроки, которые уже зарегистрированы, могут использовать портал на полную, ведь здесь сохранены все привилегии, включая статус, бонусы геймера.

Они могут принимать участие в турнирах, при этом отдельно проходить регистрацию нет необходимости. Основными достоинствами казино являются:. Убедиться во всем этом можно после перехода на сайт и ознакомления с ним. Вы стремитесь начать новый бизнес с нуля или планируете диверсифицировать уже существующий?

Тогда вам следует обратить внимание на такой вид деятельности, как торговля спортивным питанием. Учитывая тот факт, что число наших соотечественников, которые стремятся вести здоровый образ жизни и иметь спортивное телосложение, неуклонно растет, данный бизнес является весьма перспективным.

ЗАКАЗАТЬ СИГАРЕТЫ КУБИНСКИЕ